это больше, чем мое сердце...
ГЛАВА 3. Основные мотивы и образы цикла.
Сам Есенин, еще до создания сборника говорил, что будет писать для Миклашевской нежные стихи. Действительно, любовь заставила героя отказаться от кабака, она излечила душу поэта и наполнила ее нежностью:
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
(«Дорогая, сядем рядом…»)
Это подтверждается сравнением, например, с кабацкими стихами о любимой:
Излюбили тебя, измызгали,
Невтерпеж!
Что ж ты смотришь так синими брызгами,
Иль в морду хошь? («Сыпь, гармоника! Скука…Скука…»)
В «Любви хулигана» образ любви светел, потому герой и говорит, что ему «разонравилось пить и плясать/ И терять свою жизнь без оглядки». Вместо этого он предпочитает любоваться прекрасным образом возлюбленной:
Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз златокарий омут… («Заметался пожар
голубой…»)
читать дальшеЭтот цикл – один из немногих в творчестве поэта – о любви. Действительно, можно сказать, что Есенин «поет» об этом чувстве практически «в первый раз». Потому-то в этих стихах любовь светла и прозрачна, словно первое молодое чувство. Оно настолько чистое и кроткое, что любимая ассоциируется с иконным ликом:
Твой иконный и строгий лик
По часовням висит в рязанях. («Ты такая ж простая,
как все…»)
Не изменяет Есенин и своей давней традиции: девушка в его стихах всегда сравнивалась с природой. И в этом цикле образ возлюбленной сливается с образом осени. Видимо, отчасти потому, что встречи с Миклашевской проходили осенью. Начались они тоже почти в осеннем месяце – в августе. И героиня дум Есенина, по какому-то необычайному и очень поэтичному совпадению, являлась обладательницей звучного и тоже почти осеннего имени – Августа. Есенин, конечно же, не оставил это совпадение без внимания. Оно будто бы специально было выдумано судьбой, чтобы поэт мог написать удивительной красоты строки:
Не хочу я лететь в зенит,
Слишком многое телу надо.
Что ж так имя твое звенит,
Словно августовская прохлада? («Ты такая ж простая, как
все…»)
В сознании поэта его возлюбленная неразрывна с образом осенней природы: ее золотые косы – «цветом в осень», «глаз осенняя усталость» – это «златокарий омут», героиня знает «холод осени синий». А ее возраст - возраст осени, который Есенин воспевает.
«Любви хулигана» соответствует и осенний пейзаж: моросит дождь, не осталось ничего, «как только желтый тлен и сырость». В окно герою стучится осень «багряной веткой ивы», и поэт вспоминает «сад и лето», где он рос, и где «теперь такая ж осень». А цветовая гамма цикла – это синие, желтые, золотые, багряные и медные цвета, обычные для этого времени года.
Но осень в стихах Есенина – не только возраст, это не только время года, но и состояние души. Осень становится образом спокойствия и умиротворения:
О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
Я сердцем никогда не лгу
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством. («Пускай ты выпита
другим…»)
Именно в осени поэт находит гармонию, которую принимает с радостью:
И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.
Поэт понимает, что своему успокоению, обретению гармонии обязан осеннему образу своей возлюбленной:
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными кладбища и хаты.
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
Таким образом, в душе поэта и лирического героя, после чистого восторга как будто бы возвращения ранней любви, развивается осенняя, зрелая любовь к женщине.
«Любовь хулигана» - тончайшая психологическая лирика. Мы уже отметили, что в ней осенние настроения поэта созвучны душевному покою, который, сменяя бунтарское начало в стихах, все настойчивей становится главной темой его поэзии. Будучи редкой в раннем творчестве, теперь любовь становится радостным, благодатным чувством, дарящим душе спокойствие и тихую грусть. Но главное то, что впервые женщина настолько вдохновила Есенина, что ей были посвящены такие прекрасные и чуткие стихи, были сказаны слова, которые раньше поэт мог сказать только березке, клену или широким раздольям русской земли…
Почему же тогда в одном из стихов цикла Есенин называет возлюбленную такой же простой, все, как сто тысяч других в России? Айседора Дункан, прочитав это стихотворение, была возмущена и говорила, что нет, не ей Есенин посвятил эти строки. Американская танцовщица не подозревала, что для поэта такая женщина является идеалом. Кажется, что Есенин называет героиню цикла обычной, ничем не примечательной, такой же, как еще сто тысяч. На самом же деле, все гораздо сложнее. Внутри стихотворения поэт сам объясняет, что это значит: возлюбленная, как и любая другая русская женщина, знает этот горячо любимый Есениным «одинокий рассвет», знает «холод осени синий», тот самый, который так знаком поэту с раннего детства. Эта женщина – как икона в русских церквях, в «рязанях», как говорит Есенин. Таким обобщением автор подчеркивает близость и некую биографичность этого образа в своей жизни, ведь Рязань – это родина поэта. «Рязани» олицетворяют в этом стихотворении всю Русскую землю, а героиня сравнивается здесь со всеми русскими женщинами. Для Есенина этот образ становится знакомым и близким, именно потому, что героиня так близка к русской земле и, как рассказывалось выше, к русской природе. Это и рождает любовь. Но почему-то она заставляет поэта грустить. Дело в том, что он не смог сберечь себя для нее. Его сердце щедро дарило чувства природе и Родине, а теперь не осталось сил для пылкой и страстной любви, лирический герой может только спокойно восхищаться и наслаждаться возлюбленной:
Потому и себя не сберег
Для тебя, для нее и для этой.
Невеселого счастья залог –
Сумасшедшее сердце поэта.
Потому и грущу, осев,
Словно листья, в глаза косые…
Ты такая ж простая, как все.
Как сто тысяч других в России.
Как мы видим, стихотворение имеет кольцевую композицию. Строки, написанные в начале первой строфы, повторяются в конце последней. Тем самым поэт указывает нам то, что они несут основной смысл. И действительно, здесь эти строчки звучат для нас совсем не так, как в начале. Теперь они наполнены глубоким смыслом, который вложил в них Есенин в предшествующем тексте стихотворения.
Да, поэт растратил всю страсть, но и его возлюбленная не отличается пылкостью. Оказывается, что и героиня цикла уже «выпита другим»:
Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.
Мы видим, что женщина здесь – как статичная картинка, которой любуется поэт. На протяжении всего цикла она является прекрасным, но молчаливым и бездействующим слушателем душевных излияний лирического героя. Но она полна гармонии и прекрасного спокойствия, а так же усталостью и умиротворенностью, которые созвучны поэту. Мы видим, что эта умиротворенность ассоциируется у него с осенью. Выше уже много говорилось об этом образе в цикле «Любовь хулигана». Отметим только, что для Есенина осень оказывается отнюдь не порой увяданья, наоборот – это время возрождения лирического героя, когда ему начинает открываться истина и появляется желание жить новой жизнью. Как и у Пушкина, Осень Есенина – это «унылая пора». Но «унылость» не отнимает достоинств у этого прекрасного времени года и, по совместительству художественного образа. Она наоборот добавляет их ему. Поэт видит в ней еще больше положительного. Потому что эта унылость – всего лишь одна из характеристик осени как образа и осени как олицетворения зрелости. Зрелости чувства, зрелости возраста, а следовательно - духовные искания, чистоту души, глубину чувств. А для Есенина это значит гораздо больше, чем беззаботная любовь юного сердца. Поэтому поэт говорит:
О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
Интересно заметить, что пейзажей, красок и явлений природы во всем цикле очень мало. Их даже почти нет. Но мы постоянно чувствуем, что это осеннее время. Так воспринимать стих нам помогает общее настроение умиротворенности, статичности, грусти цикла, образ героини и, безусловно, сам ритм и рифма стиха. Но об этом позже.
Итак, Есенин увидел в умиротворении истину, он готов ради этого проститься с хулиганством. Осознание того приходит к поэту, конечно же, вместе с возлюбленной, образ которой, как мы помним, сливается с осенью, а поэтому удивительно и волшебно звучат у Есенина строчки принятия этой истины:
И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты…
Можно заметить, что герой ни о чем не жалеет. Единственное, что приходит к нему слишком поздно – это любовь. Он говорит возлюбленной:
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
Да, лирический герой с радостью сделал бы свою возлюбленную спутницей всей своей жизни, но часть жизни уже прошла, а герой воспитывался отнюдь не «в постоянстве», растрачивая свои чувства. А теперь, когда пожар потух, это кажется невозможным. Неслучайно в последнем четверостишье употребляется частица «бы», как бы делая на этом акцент. Вообще этот мотив спокойных чувств проходит через все стихи цикла.
В стихотворении "Дорогая, сядем рядом..." поэт говорит о чувственности взгляда возлюбленной, но за этим взглядом скрывается опять же не огонь любви, а "чувственная вьюга". Мы ожидаем немного другого, читая слово "чувственный", а именно накала страстей, но тут же Есенин его тушит одним только холодным словом "вьюга":
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Тут же поэт дает понять, что эта "вьюга" подарила ему радость. Она, как и все в его любимой, "явилась как спасенье/ Беспокойного повесы". Поэт опять вспоминает, что "хотел прожить пропащим", говорит, что желал этой разгульной жизнью затереть в памяти отзвуки прошлого, воспоминания о том родном крае, где он "растил себя поэтом". Но теперь эти воспоминания невольно всплывают в воображении героя и вызывают грустные мысли о тленности человеческой жизни:
Их давно уж нет на свете.
Месяц на простом погосте
На крестах лучами метит,
Что и мы придем к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги,
Перейдем под эти кущи.
Все волнистые дороги
Только радость льют живущим.
И снова, повторяя первую строфу стихотворения, поэт как бы вспоминает о настоящем, не говоря, но подразумевая, что не стоит грустить о том, что уже не вернешь. Тем не менее, в следующем стихотворении, строки о прошлом и уже совершённом говорятся с явной грустью. Поэт пишет: "Так мало пройдено дорог, / Так много сделано ошибок..." Это настроение во внутреннем мире Есенина перешло в стихи. В них с души "моросит дождик", а сама она кажется "немного омертвелой". Стихотворение пропитано тоской и сожалением о том, что поэт не сберег себя "для тихой жизни, для улыбок". Теперь герой как будто прозрел, он снимает маску влюбленного и окрыленного поэта, он понимает, что его любовь остывает, осталась только "ивовая медь". И снова, в конце стихотворения, мы встречаем попытки ответов на вечные вопросы. Герой опять говорит себе, что не стоит жалеть об ушедшем и о том, что человек не в силах изменить:
Вот так же отцветем и мы
И отшумим, как гости сада...
Коль нет цветов среди зимы,
Так и грустить о них не надо.
Все же, прошлое преследует героя. И это видно не только по прямым указаниям на то, но и через повторяющиеся образы и параллели, которые волей не волей, проводятся даже внутри цикла. Еще недавно такая чистая и восторженная, теперь любовь вызывает ностальгию. Поэт говорит возлюбленной: "Ты прохладой меня не мучай...". Это та самая "августовская прохлада", недавно так волшебно и нежно воспевавшаяся Есениным. Теперь же она мучает героя. В чем же дело? Прочтем следующие строки: "И не спрашивай, сколько мне лет..." Здесь ясно слышна перекличка со словами о возрасте осени. Что ж, теперь этот возраст для поэта - "как тяжелый скелет". Осень перестала быть порой возрождения, теперь она - как мы и привыкли ее воспринимать - время увядания чувств. В этом стихотворении поэт почти не пишет о возлюбленной, он только говорит о том, что чувство его "презрело", и что в поцелуе губы "как жесть". Эта же тема продолжается в следующем произведении цикла, где поэт окончательно прощается с любовью и отпускает ее. Он задает себе вопрос: "Не вчера ли я молодость пропил? Разлюбил ли тебя не вчера?". После этих строк творчество Есенина принято считать "зрелым". Прощание с хулиганством оказалось прощанием поэта с молодостью. Лирический герой готов забыть все плохое, но он навсегда оставит в своей душе память о своих молодых годах, так же как и образ возлюбленной:
Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.
Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.
Поэт снова дает понять, что эти чувства он воспринимал как дар, как волшебную сказку, которая "былой не была". Он не забудет возлюбленную, но готов и к новой любви, он смотрит в будущее глазами полными надежд. Правда, в конце стихотворения мы снова замечаем, как многогранна душа поэта: он добавляет в это светлое прощальное стихотворение каплю какой-то старой кабацкой безнадежности:
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела?
Впрочем, это всего лишь отголоски прошлого.
Сам Есенин, еще до создания сборника говорил, что будет писать для Миклашевской нежные стихи. Действительно, любовь заставила героя отказаться от кабака, она излечила душу поэта и наполнила ее нежностью:
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
(«Дорогая, сядем рядом…»)
Это подтверждается сравнением, например, с кабацкими стихами о любимой:
Излюбили тебя, измызгали,
Невтерпеж!
Что ж ты смотришь так синими брызгами,
Иль в морду хошь? («Сыпь, гармоника! Скука…Скука…»)
В «Любви хулигана» образ любви светел, потому герой и говорит, что ему «разонравилось пить и плясать/ И терять свою жизнь без оглядки». Вместо этого он предпочитает любоваться прекрасным образом возлюбленной:
Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз златокарий омут… («Заметался пожар
голубой…»)
читать дальшеЭтот цикл – один из немногих в творчестве поэта – о любви. Действительно, можно сказать, что Есенин «поет» об этом чувстве практически «в первый раз». Потому-то в этих стихах любовь светла и прозрачна, словно первое молодое чувство. Оно настолько чистое и кроткое, что любимая ассоциируется с иконным ликом:
Твой иконный и строгий лик
По часовням висит в рязанях. («Ты такая ж простая,
как все…»)
Не изменяет Есенин и своей давней традиции: девушка в его стихах всегда сравнивалась с природой. И в этом цикле образ возлюбленной сливается с образом осени. Видимо, отчасти потому, что встречи с Миклашевской проходили осенью. Начались они тоже почти в осеннем месяце – в августе. И героиня дум Есенина, по какому-то необычайному и очень поэтичному совпадению, являлась обладательницей звучного и тоже почти осеннего имени – Августа. Есенин, конечно же, не оставил это совпадение без внимания. Оно будто бы специально было выдумано судьбой, чтобы поэт мог написать удивительной красоты строки:
Не хочу я лететь в зенит,
Слишком многое телу надо.
Что ж так имя твое звенит,
Словно августовская прохлада? («Ты такая ж простая, как
все…»)
В сознании поэта его возлюбленная неразрывна с образом осенней природы: ее золотые косы – «цветом в осень», «глаз осенняя усталость» – это «златокарий омут», героиня знает «холод осени синий». А ее возраст - возраст осени, который Есенин воспевает.
«Любви хулигана» соответствует и осенний пейзаж: моросит дождь, не осталось ничего, «как только желтый тлен и сырость». В окно герою стучится осень «багряной веткой ивы», и поэт вспоминает «сад и лето», где он рос, и где «теперь такая ж осень». А цветовая гамма цикла – это синие, желтые, золотые, багряные и медные цвета, обычные для этого времени года.
Но осень в стихах Есенина – не только возраст, это не только время года, но и состояние души. Осень становится образом спокойствия и умиротворения:
О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
Я сердцем никогда не лгу
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством. («Пускай ты выпита
другим…»)
Именно в осени поэт находит гармонию, которую принимает с радостью:
И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.
Поэт понимает, что своему успокоению, обретению гармонии обязан осеннему образу своей возлюбленной:
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными кладбища и хаты.
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
Таким образом, в душе поэта и лирического героя, после чистого восторга как будто бы возвращения ранней любви, развивается осенняя, зрелая любовь к женщине.
«Любовь хулигана» - тончайшая психологическая лирика. Мы уже отметили, что в ней осенние настроения поэта созвучны душевному покою, который, сменяя бунтарское начало в стихах, все настойчивей становится главной темой его поэзии. Будучи редкой в раннем творчестве, теперь любовь становится радостным, благодатным чувством, дарящим душе спокойствие и тихую грусть. Но главное то, что впервые женщина настолько вдохновила Есенина, что ей были посвящены такие прекрасные и чуткие стихи, были сказаны слова, которые раньше поэт мог сказать только березке, клену или широким раздольям русской земли…
Почему же тогда в одном из стихов цикла Есенин называет возлюбленную такой же простой, все, как сто тысяч других в России? Айседора Дункан, прочитав это стихотворение, была возмущена и говорила, что нет, не ей Есенин посвятил эти строки. Американская танцовщица не подозревала, что для поэта такая женщина является идеалом. Кажется, что Есенин называет героиню цикла обычной, ничем не примечательной, такой же, как еще сто тысяч. На самом же деле, все гораздо сложнее. Внутри стихотворения поэт сам объясняет, что это значит: возлюбленная, как и любая другая русская женщина, знает этот горячо любимый Есениным «одинокий рассвет», знает «холод осени синий», тот самый, который так знаком поэту с раннего детства. Эта женщина – как икона в русских церквях, в «рязанях», как говорит Есенин. Таким обобщением автор подчеркивает близость и некую биографичность этого образа в своей жизни, ведь Рязань – это родина поэта. «Рязани» олицетворяют в этом стихотворении всю Русскую землю, а героиня сравнивается здесь со всеми русскими женщинами. Для Есенина этот образ становится знакомым и близким, именно потому, что героиня так близка к русской земле и, как рассказывалось выше, к русской природе. Это и рождает любовь. Но почему-то она заставляет поэта грустить. Дело в том, что он не смог сберечь себя для нее. Его сердце щедро дарило чувства природе и Родине, а теперь не осталось сил для пылкой и страстной любви, лирический герой может только спокойно восхищаться и наслаждаться возлюбленной:
Потому и себя не сберег
Для тебя, для нее и для этой.
Невеселого счастья залог –
Сумасшедшее сердце поэта.
Потому и грущу, осев,
Словно листья, в глаза косые…
Ты такая ж простая, как все.
Как сто тысяч других в России.
Как мы видим, стихотворение имеет кольцевую композицию. Строки, написанные в начале первой строфы, повторяются в конце последней. Тем самым поэт указывает нам то, что они несут основной смысл. И действительно, здесь эти строчки звучат для нас совсем не так, как в начале. Теперь они наполнены глубоким смыслом, который вложил в них Есенин в предшествующем тексте стихотворения.
Да, поэт растратил всю страсть, но и его возлюбленная не отличается пылкостью. Оказывается, что и героиня цикла уже «выпита другим»:
Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.
Мы видим, что женщина здесь – как статичная картинка, которой любуется поэт. На протяжении всего цикла она является прекрасным, но молчаливым и бездействующим слушателем душевных излияний лирического героя. Но она полна гармонии и прекрасного спокойствия, а так же усталостью и умиротворенностью, которые созвучны поэту. Мы видим, что эта умиротворенность ассоциируется у него с осенью. Выше уже много говорилось об этом образе в цикле «Любовь хулигана». Отметим только, что для Есенина осень оказывается отнюдь не порой увяданья, наоборот – это время возрождения лирического героя, когда ему начинает открываться истина и появляется желание жить новой жизнью. Как и у Пушкина, Осень Есенина – это «унылая пора». Но «унылость» не отнимает достоинств у этого прекрасного времени года и, по совместительству художественного образа. Она наоборот добавляет их ему. Поэт видит в ней еще больше положительного. Потому что эта унылость – всего лишь одна из характеристик осени как образа и осени как олицетворения зрелости. Зрелости чувства, зрелости возраста, а следовательно - духовные искания, чистоту души, глубину чувств. А для Есенина это значит гораздо больше, чем беззаботная любовь юного сердца. Поэтому поэт говорит:
О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
Интересно заметить, что пейзажей, красок и явлений природы во всем цикле очень мало. Их даже почти нет. Но мы постоянно чувствуем, что это осеннее время. Так воспринимать стих нам помогает общее настроение умиротворенности, статичности, грусти цикла, образ героини и, безусловно, сам ритм и рифма стиха. Но об этом позже.
Итак, Есенин увидел в умиротворении истину, он готов ради этого проститься с хулиганством. Осознание того приходит к поэту, конечно же, вместе с возлюбленной, образ которой, как мы помним, сливается с осенью, а поэтому удивительно и волшебно звучат у Есенина строчки принятия этой истины:
И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты…
Можно заметить, что герой ни о чем не жалеет. Единственное, что приходит к нему слишком поздно – это любовь. Он говорит возлюбленной:
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
Да, лирический герой с радостью сделал бы свою возлюбленную спутницей всей своей жизни, но часть жизни уже прошла, а герой воспитывался отнюдь не «в постоянстве», растрачивая свои чувства. А теперь, когда пожар потух, это кажется невозможным. Неслучайно в последнем четверостишье употребляется частица «бы», как бы делая на этом акцент. Вообще этот мотив спокойных чувств проходит через все стихи цикла.
В стихотворении "Дорогая, сядем рядом..." поэт говорит о чувственности взгляда возлюбленной, но за этим взглядом скрывается опять же не огонь любви, а "чувственная вьюга". Мы ожидаем немного другого, читая слово "чувственный", а именно накала страстей, но тут же Есенин его тушит одним только холодным словом "вьюга":
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Тут же поэт дает понять, что эта "вьюга" подарила ему радость. Она, как и все в его любимой, "явилась как спасенье/ Беспокойного повесы". Поэт опять вспоминает, что "хотел прожить пропащим", говорит, что желал этой разгульной жизнью затереть в памяти отзвуки прошлого, воспоминания о том родном крае, где он "растил себя поэтом". Но теперь эти воспоминания невольно всплывают в воображении героя и вызывают грустные мысли о тленности человеческой жизни:
Их давно уж нет на свете.
Месяц на простом погосте
На крестах лучами метит,
Что и мы придем к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги,
Перейдем под эти кущи.
Все волнистые дороги
Только радость льют живущим.
И снова, повторяя первую строфу стихотворения, поэт как бы вспоминает о настоящем, не говоря, но подразумевая, что не стоит грустить о том, что уже не вернешь. Тем не менее, в следующем стихотворении, строки о прошлом и уже совершённом говорятся с явной грустью. Поэт пишет: "Так мало пройдено дорог, / Так много сделано ошибок..." Это настроение во внутреннем мире Есенина перешло в стихи. В них с души "моросит дождик", а сама она кажется "немного омертвелой". Стихотворение пропитано тоской и сожалением о том, что поэт не сберег себя "для тихой жизни, для улыбок". Теперь герой как будто прозрел, он снимает маску влюбленного и окрыленного поэта, он понимает, что его любовь остывает, осталась только "ивовая медь". И снова, в конце стихотворения, мы встречаем попытки ответов на вечные вопросы. Герой опять говорит себе, что не стоит жалеть об ушедшем и о том, что человек не в силах изменить:
Вот так же отцветем и мы
И отшумим, как гости сада...
Коль нет цветов среди зимы,
Так и грустить о них не надо.
Все же, прошлое преследует героя. И это видно не только по прямым указаниям на то, но и через повторяющиеся образы и параллели, которые волей не волей, проводятся даже внутри цикла. Еще недавно такая чистая и восторженная, теперь любовь вызывает ностальгию. Поэт говорит возлюбленной: "Ты прохладой меня не мучай...". Это та самая "августовская прохлада", недавно так волшебно и нежно воспевавшаяся Есениным. Теперь же она мучает героя. В чем же дело? Прочтем следующие строки: "И не спрашивай, сколько мне лет..." Здесь ясно слышна перекличка со словами о возрасте осени. Что ж, теперь этот возраст для поэта - "как тяжелый скелет". Осень перестала быть порой возрождения, теперь она - как мы и привыкли ее воспринимать - время увядания чувств. В этом стихотворении поэт почти не пишет о возлюбленной, он только говорит о том, что чувство его "презрело", и что в поцелуе губы "как жесть". Эта же тема продолжается в следующем произведении цикла, где поэт окончательно прощается с любовью и отпускает ее. Он задает себе вопрос: "Не вчера ли я молодость пропил? Разлюбил ли тебя не вчера?". После этих строк творчество Есенина принято считать "зрелым". Прощание с хулиганством оказалось прощанием поэта с молодостью. Лирический герой готов забыть все плохое, но он навсегда оставит в своей душе память о своих молодых годах, так же как и образ возлюбленной:
Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.
Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.
Поэт снова дает понять, что эти чувства он воспринимал как дар, как волшебную сказку, которая "былой не была". Он не забудет возлюбленную, но готов и к новой любви, он смотрит в будущее глазами полными надежд. Правда, в конце стихотворения мы снова замечаем, как многогранна душа поэта: он добавляет в это светлое прощальное стихотворение каплю какой-то старой кабацкой безнадежности:
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела?
Впрочем, это всего лишь отголоски прошлого.